Когда не стало света

Версия для печати

Jochua

Я шагаю по неширокой аллее. Каждое дерево знакомо мне еще с тех времен, когда их только высаживали по бокам протоптанной многими поколениями тропы, ведущей от города к кладбищу. На моих глазах они превратились в кряжистых великанов, расправивших свои ветви густым пологом над землей. Сейчас эти ветви уничтожило пламя, и лишь мертвые стволы, похожие на почерневшие языческие камни, торчат из земли. Но я все равно узнаю каждое дерево по корням, которые все еще цепляются за почву обугленными пальцами.

Воздух наполняет тяжелый запах гари, смешанный со сладковатым смрадом от гниющей плоти. Мои сапоги ступают в пепел, нанесенный в аллею вечным ветром, который, сколько я помню, обитал здесь всегда. Шевелил пожухлую траву, заставлял трепетать багряные шапки деревьев, гнал дождь сквозь густые ветви, застилал легкой поземкой дорожку, и каждый раз его неслышное дуновение сопровождал или шелест упавшей листвы, или хруст тонкого наста, или звук неспешной капели. Сейчас был пепел. Мягкий и неслышный, поглощающий звук моих шагов, а ветру, похоже, было все равно.

Наверное, впервые я шагаю так свободно при дневном свете. В иное время это было бы немыслимо, но сейчас… Сейчас день хуже ночи. Повисший над городом смог от пожаров и поднятый горячим воздухом пепел не оседают уже двое суток, не позволяя солнечным лучам коснуться израненной земли. Сегодня я рискнул покинуть свое убежище и уже через несколько минут понял, что с этого момента я живу в ином мире.

Меня зовут Верджил Блэк. Я вампир. Да, из тех самых, про которых написано сотни глупых книжонок. Они настолько смешны и бессодержательны, что я иногда задумываюсь, как такие, как я, все еще существуют в реальном мире. Поверхностные истории, рассказанные несведущими людьми, переполненные выдумками и откровенной чушью, не ровня тем древним легендам и предубеждениям, которые, как я с недавних пор стал подозревать, и породили нас, вампиров. Иного объяснения нашему существованию я не нахожу.

Я живу, если мне будет позволено так сказать, уже очень долго, но сегодня впервые поразился тому, на что люди могут обречь себе подобных. Мне приходилось бывать на многих войнах. Только там я мог отыскать действенное лекарство от монотонности моей вечно длящейся жизни. Я воевал среди сарацин в эпоху крестовых походов и вкушал кровь крестоносцев из их же стальных шлемов, я сражался с дикими племенами индейцев, высадившись с испанцами на побережье Америки, пока жрец одного из племен не вырезал сердце из моей груди. Позднее я примкнул к армии северян, когда разразилась гражданская война, и видел реки черной крови, которые заставили меня усомниться в собственной кровожадности. Я побывал на обеих мировых войнах, в последствии затеянных человечеством, и вынес оттуда ощущение, что ничего более ужасного я никогда уже не увижу. Думал ли я, что стану свидетелем бойни, во сто крат более бессмысленной и страшной, чем все, что я повидал до сих пор.

Я миновал аллею и оказался на окраине города. Пожары пылали до сих пор, то затухая, то вновь разгораясь. Не решаясь идти дальше, я наблюдал издалека редкие фургоны спасательных команд, вокруг которых суетились военные медики и солдаты национальной гвардии. Насколько я понял позднее, они даже не пытались собрать тела. Лишь делали короткие вылазки, чтобы отыскать редких выживших. Не имело смысла восстанавливать порядок или налаживать какую-то жизнь. Город был мертв, и с этим ничего нельзя было поделать. Те, кого успели эвакуировать накануне удара, вернулись теперь на пепелище, надеясь отыскать своих родных и близких, не поверивших в реальность угрозы. Меня самого спасли крепкие стены вросшего в землю старинного склепа, что находится на старом кладбище, основанном еще в колониальную эпоху. На протяжении последних лет этот склеп служил мне прибежищем.

На мне поверх старомодного костюма был длинный черный плащ с глубоким капюшоном и потому я сошел за одного из тех несчастных, что с риском для жизни пробирались через карантинный кордон вглубь города. Оказавшись в городе, я с трудом узнал его некогда уютные улочки. От деревянных коттеджей пригорода почти ничего не осталось, а в редких уцелевших домах отсутствовали окна и двери. Значило ли это, что поисковые группы пытались отыскать выживших стариков и немощных, запертых в четырех стенах, или, может быть, двери выломали мародеры, которые во все времена не слишком считались с масштабами трагедии и моральными принципами. Ближе к центру города разрушения только нарастали. Двухэтажные каменные домики, покрытые черепицей, теперь походили на большие картонные коробки, в которых кто-то огромной тлеющей сигаретой выжег закопченные дыры окон. Крыши провалились вниз, а из выгоревших дверей наружу высыпались горы обвалившейся штукатурки, кирпичей и перекрытий. Зачем я сюда пришел? Чтобы убедится в том, что это не продолжающийся сон, наполненный кошмарами? Все слишком реально, чтобы быть сном. Даже сном вампира.

Так кого же я ищу здесь? Никого конкретно. Людей. Нет, пожалуй, впервые я решил отыскать того, кого в иное время пожелал бы встретить в последнюю очередь. Я свернул на едва узнаваемую улочку и пошел к западной окраине города. Уже пройдя порядочное расстояние, я забеспокоился. Высокий шпиль с крестом обычно заметен издалека. Дорогой я ошибиться не мог, и стройная часовня старой церкви должна была уже показаться над крышами уцелевших зданий. Мои опасения вскоре разрешились, сменившись одновременно необычной для меня скорбью. Шпиль часовни уничтожил огонь, некогда прекрасные цветные витражи в окнах церкви полопались, а от резных дверей остались только обугленные куски дерева, висящие на петлях. Сейчас здание мало чем напоминало храм. А ведь когда-то я обходил это место стороной. Предрассудки вампиров не более, но я тоже читаю глупые книжки. Я вспомнил старика священника, отца Клауса. Пожалуй, он был единственным, кто твердо верил в мое существование. Его считали сумасшедшим, но его службы, наполненные духовной энергией, жители города посещали с редким усердием. Интересно, что с ним стало?

Я решился и ступил на занесенную черными хлопьями дорожку, ведущую к ступеням церкви. Поднявшись к входу, я зашел внутрь. То, что я оказался внутри церкви, не произвело на меня ни малейшего впечатления; против ожидания сей факт не вызвал во мне ни трепета, ни страха. Я был разочарован. Слабый звук, донесшийся из глубины центрального зала, заставил меня насторожиться. Я в нерешительности замер, раздумывая, не уйти ли мне, но немного опоздал с принятием окончательного решения. Показавшийся из-за остатков кафедры человек заметил меня и, тяжело вздохнув, устало сказал:
— Воистину, настало темное время, если даже порождения ночи осмеливаются зайти в храм!
Отцу Клаусу не откажешь в проницательности, несмотря на его преклонный возраст и подслеповатые глаза. В своем желтом дождевике, надетом поверх джинсовой куртки, и мешковатых штанах, заправленных в сапоги с отогнутыми голенищам, он не был похож на служителя церкви, но благообразный вид его седеющей головы, высокий лоб и тонкие губы сразу расставляли все по местам.
— Вы узнали меня? — удивился я.
— Зачем ты пришел сюда? — задал встречный вопрос священник. — Неужели я единственный, кто выжил и в чьих жилах продолжает течь кровь? Или, может быть, ты выбрался из своего логова, чтобы питаться мертвечиной?
— Не говорите глупостей, — зло заметил я. — Вам прекрасно известно, что я не приемлю мертвую кровь.
— Значит, все-таки ты пришел за мной. Решил посчитаться?
— За что мне с вами считаться, отец Клаус? За ваши проповеди, поносящие и меня в том числе? Нет, мне ни к чему это. Вместо меня вас и вашего господина упрекает мертвый город за моей спиной, который не смогли сберечь звучавшие здесь молитвы.
— Тут ты прав, — признался Клаус. — Это упрек всем нам. Тем, кто не прислушался к слову господа и тем, кто не смог донести это слово до внемлющих. Ну а ты можешь ликовать. Зло овладело этой землей.
— Вы будете удивлены, но во мне нет ликования. Скажу лишь, что я искренне рад, что вы живы. Кстати, почему вы до сих пор здесь?
— Наивно полагал, что смогу чем-то помочь людям. Но пока ты единственный, кто посетил церковь, — признался Клаус, вздохнув.
Он запрокинул голову и стал осматривать почти целиком выгоревший интерьер центрального нефа.
— Теперь церковь не пугает даже тебя, — сокрушенно заметил он. — Как поменялся мир. Слуга господа и приспешник дьявола предаются спору на пепелище церкви. Не странно ли это?
Клаус замолчал и, закрыв глаза, погрузился в размышления. Я счел за благо более не досаждать ему своим присутствием и тихо отступил к выходу. Он окликнул меня:
— Ты снова пойдешь в город?
— Да.
— Зачем?
— Хочу повидать кое-кого.
— Там никого не осталось, уж поверь мне.
— Как знать, — уклончиво заметил я.
— Если ты замыслил отыскать для себя беспомощную жертву, то…
— Успокойтесь, отец Клаус, я вышел не за кровью. Даю слово.
— Много ли стоит дьявольское слово!
— Не зли меня, старик! — я резко повернулся к нему, и по ужасу, отразившемуся на его лице, понял, что сейчас он видит мои глаза, блеснувшие красным огнем из глубины капюшона. Я успокоился и постарался сгладить так некстати прорвавшийся гнев: — Я никому не причиню вреда. Не в этот раз…
— Если ты идешь на север… к дому Анны, то я не советую тебе ходить туда. Говорят, там горячая зона, — почему-то предупредил меня священник.
Я замер. Призрачное сердце в моей груди почти ощутимо застучало. Откуда он знает обо мне и Анне? Слова старика неожиданно для меня самого дали ответ, зачем на самом деле я оказался здесь. Я бесцельно блуждаю по улицам города, неосознанно оттягивая момент, когда своими глазами увижу развалины ее дома. Она и только она удерживала меня в этом захолустном местечке. Неужели Анна значила для меня так много?

Я сбежал по ступеням церкви, выбежал на тротуар и пошел быстрым шагом на север. Желание достичь успокоения подавляло мысль о том, что впервые за долгое время я оказался подвержен человеческому чувству. Эта мысль постоянно возникала вновь и гнала меня мимо почерневших фасадов, заставляла взбираться на горы мусора и перелезать через рухнувшие бетонные столбы. Клаус сказал, что там горячая зона. Радиация. Не знаю, как на вампиров влияет радиация. Меня пытались растворить в кислоте, жгли на бесчисленных кострах, кромсали плоть моего тела, травили, протыкали, вешали и топили — неужели новая разновидность смерти, порожденная современной наукой, совладает со мной? Будь что будет.
— Эй! Стой! — окликнул меня кто-то сбоку.
Занятый своими мыслями, я не заметил двоих людей, появившихся на боковой улочке. Они как раз вышли из уцелевшего здания бакалейной лавки. Один взвалил на плечо свернутые брезентовые носилки, до этого видимо приставленные у входа в здание, а второй поправлял на поясе громоздкий аппарат с множеством циферблатов. Оба были облачены в когда-то белые защитные костюмы, теперь порядком запачканные сажей. Их лица закрывали защитные маски, от которых гибкие шланги шли за плечи к укрепленным на спинах ранцам. Скорее всего, оба были из поисковой группы, которая занималась поисками выживших.

Я остановился. Один из незнакомцев подошел ближе и махнул рукой в ту сторону, куда я как раз направлялся.
— Вам лучше поскорее покинуть это место, — послышался его приглушенный маской голос. — Здесь крайне небезопасно. Пожалуйста, следуйте за нами. Мы выведем вас к ближайшему карантинному медпункту.
Второй тем временем незаметно, как ему казалось, стал заходить мне за спину. Было понятно, что они принимают меня за одного из тех сумасшедших, что бродят по развалинам города. Мне не очень хотелось объясняться с местными властями и уж тем более раскрывать перед ними свою личность. Я сорвался с места и побежал к углу ближайшего здания. Позади послышалась приглушенная маской ругань. Похоже, один из людей споткнулся и упал, бросившись преследовать меня. Я мельком оглянулся и увидел, что второй остановился и помогает упавшему встать. Завернув за угол, я прижался к шершавой стене здания, прислушиваясь, не последуют ли за мной эти люди.
— Ну и черт с ним! — донесся до меня раздраженный голос. — Мне уже надоело вдалбливать в головы этих сумасшедших, что здесь опасно!
— Ладно, пошли, — согласился второй. — Доложим о нем на сборном пункте и пусть военные принимают решение, что делать с этими идиотами.
Голоса стали отдаляться, и я пошел в противоположную сторону. Идти было уже не так далеко. Достигнув нужного квартала, в первый момент я побоялся поднять глаза от замусоренной мостовой. Взглядом пробежал по оплавленной ограде, проследил извивы дорожки во внутреннем дворике и увидел на месте дома Анны лишь две стены, которые, казалось, устояли лишь потому, что поддерживали друг дружку. Здесь не было пожара. Какая-то сила обрушила здание, превратив в руины трехэтажный особняк. Я побрел по дорожке к останкам дома, убеждая себя, что я отыскал, наконец, ответ на мучивший меня вопрос, но чувство успокоенности, которого я жаждал, не пришло. Наконец, немыслимое дело, я стал утешать себя, что Анну и ее семью эвакуировали. Что ее тела нет под этими руинами. Я стал вслушиваться в безмолвствующие камни, чтобы убедится окончательно в этом, я стал втягивать пропитанный гарью воздух, боясь уловить запах ее тела. Мои глаза ощупывали упавшие балки, горы кирпича, страшась натолкнуться на свидетельства ее смерти. Наверное, впервые я пожалел о сверхъестественной остроте своих органов чувств.

Неожиданно я услышал слабое биение. Да, биение сердца. Оно доносилось откуда-то из-под одной из рухнувших стен. Распластавшись на земле, я заставил себя почти умереть, чтобы не единым звуком не нарушить вдруг разлившуюся по округе тишину, в которой сердцебиение зазвучало гулким эхом. Как мне показалось, определив правильное положение человека, я поднялся на ноги и ухватился ладонями за край бетонного перекрытия, приготовившись проделать трюк, не менее выдающийся, чем способности моих органов чувств.

Я резко дернул плиту вверх и тут же бросился в открывшееся пространство. Плита какое-то время по инерции продолжала подниматься, разбрасывая в стороны пыль и куски кирпичей, а потом, встав почти вертикально, застыла. Мало кто поверит, что мое худощавое тело может обладать такой мощью. Свидетелей этому было и того меньше. Вложить в мгновение объективного времени изрядное количество времени субъективного — это еще один мой дар. На самом деле плита не застыла даже на секунду. Это я в исчезающий миг оценил то, что находилось под ней, схватил дрожащее, изломанное тело на руки и мгновенно отпрянул в сторону. Тут же на прежнее место рухнула плита, подняв облако пыли и окончательно уничтожив полость, которая позволила выжить человеческому существу. Сколько Анна пролежала так, задыхаясь в полуобморочном состоянии, я не знал. Со времени катастрофы прошло два дня. Ее тело было серьезно обожжено и выглядело страшно. Впервые я растерялся и не знал что делать.

Неожиданно Анна негромко застонала, и это вывело меня из ступора. Я осторожно положил ее на землю, сорвал с себя плащ — благо смеркалось и мое необычно бледное лицо вряд ли кто разглядит в полумраке, и накрыл им девушку. Затем я осторожно подтиснул под нее края плаща, вновь поднял на руки и с максимальной скоростью, на которую был способен, ринулся обратно к церкви.

Отец Клаус был все еще там. Может, он догадывался, что я вернусь, и зачем-то ждал меня? Я пронес Анну внутрь церкви и положил ее на одну из сохранившихся лавок. Распахнув плащ, я наклонил голову и прислушался к слабому сердцебиению. Отец Клаус подошел ближе, держа в руке зажженный фонарь, и я заметил краем глаза, как он побледнел от вида ран Анны.
— Слишком поздно! — грустно произнес он. — Даже если сейчас мы доставим ее на сборный пункт, вряд ли она выживет. Раны слишком серьезны и это чудо, что она протянула так долго.
Все это я знал не хуже его. Зачем я принес ее именно сюда? Может быть, я ожидал чуда от этого места? О нет. Пора было признаться самому себе. Как часто я желал сделать ее равной себе, но прекрасно понимал, что потом никогда себе этого не прощу, и она не простит этого мне. Сейчас она умирала, и я захотел исполнить давно задуманное, чтобы спасти ее, даровав ей вечную жизнь. Но даже во благо я не решался покуситься на чистоту ее души и тела, если только…
— Отец Клаус, я хочу поделиться с ней своей кровью, — произнес я медленно.
Священник скривился в отвращении и возмущенно закричал:
— Как можешь ты замышлять подобное в этих стенах и ожидать от меня благословения!
Гнев Клауса был столь горяч и искренен, что я отругал себя за решение прийти сюда. Но Анна… Ради нее я готов снести всю эту религиозную чепуху.
— Я люблю ее, — признался я тихо. — Как еще я могу помочь ей? Вы сами сказали, что обычные средства уже бессильны что либо сделать.
— Ты осквернишь ее душу! Она будет проклята твоим вмешательством! Если ты любишь ее, то оставь ее тело в покое! — страстно воспротивился священник.
— Оставаться безучастным и наблюдать, как она страдает и умирает? — закричал я в ответ. — Это невыносимо даже для меня. Я не могу бездействовать, зная, что могу изменить это!
Клаус в ужасе отпрянул, когда я обнажил свои клыки. Он принялся осенять себя крестом и бормотать молитвы, а я, не обращая на него внимания, склонился к необожженному участку шеи Анны, на котором билась слабая жилка. Я осторожно погрузил в ее тело острые, как иглы, клыки и стал пить ее мятущуюся кровь, тут же возмещая своей, бессмертной. Когда я закончил, то поднял голову и вгляделся в лицо девушки. Внешне ничего не изменилось. Только на шее появились отметины от моего укуса. Если все будет хорошо, от них не останется и следа, точно так же, как и от ужасных ожогов.
— Присмотрите за ней, — в изнеможении сказал я съежившемуся в углу священнику. — В течение ночи должно все решиться. Я буду снаружи. Незадолго до рассвета мы вместе с ней уйдем и вы никогда больше ни меня, ни ее не увидите. И не вздумайте вмешаться!

Усевшись на ступенях перед входом, я стал наблюдать за заревом от пожаров, пылающим над городом. Правильно ли я поступил с Анной? Может, священник прав, и я должен был оставить ее в покое? Но тут в памяти возникла ее лучистая улыбка, звонкий смех, наши краткие, но нежные встречи на границе дня и ночи, и я понял, что больше всего на свете хочу все это ощутить вновь. Неважно, что думает священник, важно, что скажет она, когда очнется. Что сделано, того не воротишь. Оставалось ждать и надеяться, что Анна поймет меня и простит.

Внезапно напротив церкви показалось несколько факелов и передо мной из темноты на небольшую площадь выступило четверо человек. Двое волокли за собой огромный тюк. Один из двух оставшихся сгибался под тяжестью объемистого мешка. Лишь четвертый шел налегке, пользуясь, видимо, привилегией главного в этой компании. Он поводил факелом из стороны в сторону и приметив здание церкви, направился прямиком ко мне. Он не замечал меня, так как на мне был черный костюм, а свое бледное лицо я склонил вниз, наблюдая за незнакомцами исподлобья сквозь упавшие на лоб пряди черных как смоль волос. Один из тех, что волокли тюк, окрикнул главного:
— Фрэнк, это же церковь. Брось! Мы и так достаточно нагрузились. А нам ведь еще надо миновать кордоны со всем этим барахлом.
— Да, Фрэнки, — поддержал второй. — Мы мотаемся здесь уже очень долго, а тот докторишка, которого мы встретили днем, сказал, что находиться здесь долго опасно.
В ответ главный нетерпящим возражений тоном сказал, как отрезал:
— Перекантуемся ночь здесь! Самое подходящее место. Раз внутри кто-то есть, значит и для нас будет безопасно. А рано утром слиняем.
Главный вновь пошел к церкви, по-прежнему не замечая меня, а его напарники, схватившись за свою поклажу, недовольно переругиваясь, побрели следом. Когда я в полный рост встал перед ними, загораживая проход, этот Фрэнк от неожиданности вскрикнул как-то по-бабьи и отпрянул назад, а его товарищи с грохотом уронили тюк. А вот четвертого, который до сих пор не издал не единого звука, я недооценил. Что-то блеснуло у него в свободной руке и одновременно с вспышкой пороховых искр, вылетевших из револьверного ствола, и грохотом выстрела в мое тело вонзилась пуля. Меня отбросило обратно на ступени. Сзади скрипнули остатки дверных створок, и спустя пару секунд надо мной склонился испуганный отец Клаус.
— Освободи дорогу, старик, а иначе последуешь за своим другом, — проревел опомнившийся Фрэнк. — А ты чего палишь без разбору! — видимо главный набросился на стрелявшего. — Второго уже убиваешь за день. Тогда доктора пришил, а теперь вон какого-то святошу!
— Доктор не хотел наркоту отдавать, вот и получил промеж глаз! — недовольно огрызнулся человек.
Я слушал этот разговор, жалея лишь о продырявленной рубашке. Клаус неуклюже пытался помочь мне встать. И почему он это делает? Неужели не знает, что его помощь мне ни к чему. Я отвел его слабые руки и не поднимаясь в полный рост, с места прыгнул на спину Фрэнку, который обернулся к своим подельникам. Его поганая кровь меня не привлекала. Я просто оторвал ему голову и запулил ее, словно футбольный мяч, за пару кварталов от церкви. Тот, что еще продолжал сжимать в руке револьвер, от моего удара вместе с мешком полетел в одиноко стоящий бетонный столб, с хрустом ударился об него позвоночником и переломанной пополам куклой упал вниз. Наверное, я убил бы и двоих оставшихся, если бы меня не остановил отец Клаус. То, что он сказал после, заставило меня моментально забыть о мародерах.
— Она умерла, — грустно произнес он.
Я стремительно взбежал по ступеням, немилосердно оттолкнул от входа старика, вошел внутрь церкви и приблизился к Анне. Она не дышала. Свет зажженного фонаря уложил на ее лицо глубокие тени, а следы от моего укуса темнели парой грязных кровоподтеков.
— И добро и зло теряют свою силу, когда в мире воцаряется хаос, — сказал неслышно подошедший сзади Клаус.
Он был прав. В мир явилось нечто, против чего оказалась бессильна магия старого мира. Потерпев неудачу, я уступил место возле тела девушки священнику. Я не мог плакать и лишь смиренно слушал столь ненавистные мне молитвы, полившиеся из уст Клауса.
На рассвете мы похоронили Анну в небольшом саду за церковью. Больше ничто не удерживало меня в этом городе. Я повернулся и, не слова не говоря, пошел прочь.
— Куда ты направляешься? — крикнул мне вслед отец Клаус.
— К людям, — ответил я и с сарказмом заметил: — Не сложно догадаться ведь, правда?
— Если позволишь, могу я составить тебе компанию? — серьезно спросил он.
Я кивнул, не спрашивая о причинах, побудивших священника сопровождать вампира.
— Тогда подожди меня минутку. Я прихвачу некоторые свои вещи, — попросил он.
Я остался стоять на улице, дожидаясь его. Клаус обернулся довольно быстро, неся в руках маленький саквояж, делавший священника больше похожим на доктора. Последний раз взглянув на сгоревшую церковь, он зашагал вслед за мной к окраине города. Мы молчали. Каждый думал о своем. На самом деле я был даже рад, что Клаус решил отправиться со мной. Часто я размышлял о том, что если вдруг поблизости от меня не окажется ни одного человека, верящего в мое существование, я просто исчезну, растворюсь облаком дыма, как устаревший миф, который перестали вспоминать. Надо ли говорить, что присутствие отца Клауса избавило меня от необходимости проверять истинность этого умозаключения. Ну а стану ли я частью нового мифа, покажет лишь будущее.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>